Борис Толчинский
Православный
еврей
(Выкрест)
Роман в двух книгах
Книга первая
Часть первая
Юный волгарь!
Маалот
2 0 0 3
Я, Борис Аркадьевич Толчинский, родился 11 января 1929 года в еврейской крестьянской се-мье, в еврейской колонии Ново-Подольск Сталиндорфского района Днепропетровской области восьмым (последним) ребёнком. В колонии была начальная еврейская школа, и мои браться и сёстры успели проучиться в еврейской школе: кто – все четыре класса, кто – три, кто – два, а кто и всего один. За год до моего школьного возраста (в 1936 году) по высочайшему повелению ук-раинских властей еврейские школы были закрыты и вместо них открылись украинские школы. А ведь я не знал ни одного слова по-украински или по-русски, но у меня не было выбора: пошёл в первый класс украинской школы. В течение двух-трёх месяцев я вполне усвоил письмо и чтение на украинской мове и закончил первый класс с похвальной грамотой, впрочем, как и 2-й, 3-й и 4-й классы закончил с похвальными грамотами. Война прервала мою учёбу, так как я эвакуировал-ся и в 12-летнем возрасте начал работать в тылу на ж. д. стройке разнорабочим. Ведь победу в тылу ковали в основном старики, женщины и дети.
Только 17 лет спустя, в 1958 году, когда женился, по настоятельной рекомендации жены Со-фьи (за что ей безмерно благодарен), я пошёл в вечернюю школу и сразу в седьмой класс, минуя пятый и шестой. Завершая информацию об образовании, замечу, что диплом инженера-электри-ка у меня тоже с отличием (красный).
Стихи начал писать с первого класса, как только научился читать и писать. Пишу в разных жанрах: юмор, сатира, лирика, любовь, героика, полемика, даже баловался эпиграммами, шара-дами и анекдотами. С самого же детства и по сегодняшний день я на самодеятельной сцене: чи-таю свои стихи, пою свои юмористические и сатирические куплеты на злобу дня на мелодии из-вестных песен, пою также песни советских композиторов, народные русские и украинские песни, некоторые еврейские песни. Даже одну казахскую песню, которую пела казахская певица ста-линских времён Роза Багланова на первом Всемирном фестивале молодёжи и студентов в Праге в 1948 году. Также неплохо отбивал чечётку, цыганочку, яблочко и ритмический вальс. Иногда и нынче позволяю себе порадовать зрителей парой коленец, не больше двух минут из пере-численных танцев: на более длительной время у меня уже не хватает дыхания – всё же мне уже под восемьдесят, из которых курю лет 65. Я ведь начал курить во время войны, когда начал ра-ботать, и никак не могу освободиться от этой вредной зависимости. Как активный комсомолец, тем более – активный самодеятельный артист, в 1957 году я получил комсомольскую путёвку на Московский Всемирный фестиваль молодёжи и студентов, где познакомился и общался с доброй полусотней известных звёзд эстрады и кино: Леонидом Харитоновым, Кларой Лучко, Мариной Ладыниной, Николаем Рыбниковым, Аллой Ларионовой, Клавдией Шульженко и многими другими. Именно на том фестивале я попросил Розу Багланову, чтобы переписала мне русскими буквами текст казахской песни, и мы с ней дуэтом в два женских голоса спели ту песню. Я ведь неплохо имитировал в молодости женский голос, когда он был ещё не очень прокуренный. С Леонидом Харитоновым мы спели песню из «Бровкина» «Если б гармошка умела». Пел я шуточно-юморные дифирамбы Клавдии Шульженко, Марине Ладыниной, Кларе Лучко, Николаю Рыбникову и другим певческим артистам и артисткам на мелодии исполняемых каждым из них песен. Например, Ладыниной я спел куплет на мелодию песни «Каким ты был»: «Впервые в фильме «Трактористы»/ Увидел вас я – мальчуган./ Моя любимая киноактриса,/ Марьяна милая Бажан!/ Примите от Толчинского Бориса / Букет украинских троянд!», Шульженко спел на мелодию песни Фрадкина «Ожидание», Рыбникову – на мелодию песни «Не кочегары мы, не плотники», Лучко – на мелодию песни «Ой, цветёт калина» и т. п.
Прозу начал писать на восьмом десятке лет – в 2000-м году. Первый свой роман-боевик в двух книгах о бандитской Москве середины 90-х годов «Еврей д’Артаньян и три русских мушке-тёра» я написал в 2000-м году (с апреля по октябрь). За восемь лет написал несколько романов, кроме «Мушкетёров: исторический роман в двух книгах «Православный еврей» о Зиновии Пеш-кове, усыновлённом Максимом Горьким старшем брате Якова Свердлова; роман-эпопею в пяти книгах «Еврейская судьба» о своей родословной – о группе евреев, переселенных Екатериной Второй из Польши в пустующие степи Таври (откуда пошёл мой род) и их потомках; ироничные романы «Муля Ковнер – двойник Сталина» и «Гитлер – несостоявшийся агент Сталина»; детек-тивный роман-мелодраму «Монте-Кристо в юбке»; приключенческий роман в двух книгах «По-следние мгновения Штирлица»» роман в четырёх книгах «Страсти Тихого Дона» или «Возвра-щение Григория Мелехова» (третья и четвёртая книги пока ещё в работе). Планирую ещё на-писать (если успею) роман в двух книгах «Любовь Эдмона Дантеса» о дальнейшей судьбе графа Монте-Кристо и роман в двух книгах «Любви все возрасты покорны» о 12-летней ленинградской еврейской девочке, влюбившейся в 1935 году в своего 32-летнего русского учителя и прошед-шей с ним супружеский путь сквозь блокаду, подполье, партизанский отряд и... сталинский конц-лагерь. Завершили они свой жизненный путь в Хайфе, подарив обществу троих детей, пятерых внуков и восьмерых правнуков. Об их судьбе меня попросила написать книгу незадолго до смер-ти бывшая 12-летняя ленинградка, оставшаяся в 1994 году вдовой и умершей в 2007 году в Хай-фе на 85-м году жизни. Муж её умер тоже в Хайфе на 104-м году жизни.
Свои книги я сам изготавливаю в 10-15-ти экземплярах и раздариваю родственникам, друзьям и знакомым в разные города Израиля, Украины и России. Даже в Германии и США есть по нес-кольку моих книг. Также раздариваю их русским библиотекам нескольких Израильских городов: Маалота (где я проживаю), Хайфы, Тель-Авива, Нагарии и Ашкелона. Ни одной книги я не про-дал. Изготавливаю их примитивным способом при помощи двух дощечек с зажимными болтами, ножниц, клея и напильника для шлифовки торцов книг.
В Израиль прибыл из Запорожья в ноябре 1994 года. Имею жену, двух дочерей, двух внучек и одну правнучку. Интернета не имею, так как моей скудной пенсии едва хватает на тюнеры для принтера (для размножения текстов книг). Тюнеры в Израиле очень дорогие, и мне приходится тратить ни их покупку в среднем четверть нашей с женой пенсии ежемесячно. Пользуюсь Интернетом внучки Машеньки. Вот и всё, что мог написать о себе. Борис Толчинский.
Мой адрес: Tolhinsky Boric, str. Jabotinsky 432/4, 24952 Maalot, Israel. Телефон: 04-957-07-79.
Литературно-художественное издание
Толчинский Борис Аркадьевич
«Православный еврей»
Исторический роман в двух книгах
Книга первая
Книга издана в авторской редакции
Редактор: Борис Толчинский
Корректор: Виктория Чазова-Толчинская
Издатель: Борис Толчинский
Издательство «Boris»
Тираж 10 экз.
Маалот, Израиль, 2005.
3
Пролог
Широка и полноводна мать русских рек Волга. Вол- га-матушка, как издавна прозвал эту реку русский на-
род, хотя в России есть реки более широкие и более полноводные. Та же сибирская река Обь. Но в те време-на, когда Волга была признана народом матерью всех русских рек (точно так же, как и Киев в своё время был признан матерью городов русских), Сибирь, где несёт свои воды самая большая река нынешней России Обь, ещё не входила в Московское государство.
По матушке Волге разгуливал на челнах со своими разбойными шайками Стенька Разин, в водах которой утопил персидскую княжну, о чём народ слагал песни. На Волге его и одолели солдатушки-бравы-ребятушки и доставили пред ясны очи Московского царя на его суд. Суд был суровым. Ещё ранее Волга явилась первым стартовым участком длительного пути плавания тверс-кого купца Афанасия Никитина в своём знаменитом хож-дении за три моря – в неведомую ещё Индию. В Волге же был утоплен (заживо брошен в прорубь) палачами царя Василия Шуйского крестьянский бунтарский вождь Иван Болотников, не менее страшный враг, чем Стенька Разин. Много позднее по Волге бурлаки тянули купечес-кие баржи с различными грузами.
Принимала Волга и многих крепостных крестьян, бе-жавших из Костромы, Тамбовщины, Твери и других рос-сийских губерний, а также из Малороссии, Белой России и даже из Литвы от угнетателей-помещиков, где, разгу-ливая вдоль реки, находили пристанище на её берегах, обрабатывая плодородную землицу. Но только до тех пор, пока их не обнаруживали царские слуги и либо вод-воряли на прежнее место, либо подвергали жестокой эк-
4
зекуции, как правило, приводившей к смерти. Знаменита матушка Волга и многими другими кроваво-ратными делами, как положительными (в битвах с ордынцами), так и не совсем...
В начале второй половины девятнадцатого столетия в один из приволжских городов Нижний Новгород, рас-положившийся на берегу реки приблизительно в сред-нем её течении, прибыл невзрачный на вид мужичонка, явно еврейского происхождения, с женой и двумя дети-шками: мальчиком лет восьми и девочкой, на пару лет моложе. Звали его Израиль Свердлер. Как и многие кре-постные, бежавшие от крепостников-помещиков, Изра-иль Свердлер тоже бежал из небольшого местечка в Ма-лороссии от еврейских погромов, которые при царе Александре Втором – царе-освободителе, как его про-звал народ за то, что он, наконец, отменил крепостниче-ство в России, стали более частыми и более жестокими, по сравнению с предыдущими погромами. И это проис-ходило наряду с отменой крепостного права! Как гово-рится, одно другому не мешает. Главное, что царь-им-ператор Александр Второй вошёл в историю, как царь-освободитель! А что страдало какое-то национальное меньшинство, тем более – еврейское, то евреи на то и евреи, чтобы вечно страдали. Иначе, зачем же их избрал Бог, если не на вечные гонения и страдания? Видимо, царь-освободитель был неплохо образован по части истории еврейского народа.
Хоть евреям и была чётко определена черта оседлос- ти в царские времена, за пределами которой они не имели права находиться, но некоторым удавалось не-сколько отодвигать ту черту путём смены местожи-тельства. Удалось это и Израилю Свердлеру. Когда он объявился в Нижнем Новгороде, чиновник, зарегист-
5
рировавший го прибытие, видимо, был настолько мало-грамотным, что нацарапал в книге учёта не Свердлер, а Свердлов, что уже являлось чисто русской фамилией. Правда, внешность немного выдавала его за еврея, но, как он заметил, и некоторые русские и украинцы имели такие же приметы. Видимо, сказывалась частица ордын-ской крови, либо турецкой, либо какой другой нерусской крови, наличествовавшей в их жилах. И что немаловаж- но: ни жена, ни даже дети не обладали такими явно вы-раженными еврейскими признаками. Скорее, больше по-
ходили обличьями на представителей славянской нацио-нальности. Что поделаешь: и евреи не все являются чис-токровными, и в жилах многих из них течёт кровь других национальностей, в том числе и славянской.
Израиль Свердлер, а по прибытии в Нижний Новго-род уже ставший Израилем Свердловым, был мастером на все руки: лудил и паял вёдра и кастрюли; орудовал шилом и швайкой, чиня обувку, даже мог стачать отмен-ные сапоги с голенищами гармошкой; крыл жестью кры-ши купчишкам и зажиточным мужикам; владел топором не похуже мастеров, рубивших Кижи, выделывая замыс-ловатые коньки на крышах домов. Не брезговал он и другими работами, но предпочтение отдавал профессии гравёра. Он мог часами сидеть за какой-нибудь золотой или серебреной вещицей, старательно выводя замысло-ватые вензеля и тексты.
В одной из слобод Нижнего Новгорода Большой Пок-ровке Израиль Свердлов нашёл пристанище, приобретя небольшую полуподвальную квартирку в двухэтажном деревянном домишке. Все свои ремёсла Израиль приви-вал своему старшему сыну Мойше, и сын, неплохо усва-ивая их по мере приобщения к ним, тоже стал отдавать предпочтение гравёрскому делу. Жила семья Свердло-вых тихо, незаметно, особо не высовываясь, как и дол-
6
жна вести себя еврейская семья в среде русских. В пер-вое время, не имея мастерской с вывеской, Израиль Свердлов сам ходил по городскому рынку, показывая своё мастерство по гравировке. Только таким образом он мог находить заказчиков, которые доверяли ему свои драгоценные вещицы для гравировки. Исполненные за-казы гравёр сам доставлял на дом заказчикам, что нем-ного, на несколько копеек, увеличивало его скудный за-работок. Когда шастал по рынку, ему иногда удавалось разжиться заказчиком и на более оплачиваемую работу: смастерить новые оконные рамы, срубить ворота с пету-хами либо со львами по обоим верхним углам. А то и выпадало счастье подрядиться перекрыть новой оцин-кованной жестью крышу какому-то негоцианту.
Несмотря на то, что еврейская фамилия Свердлер во-лею судьбы была переиначена на сугубо русскую, чему Израиль вовсе не противился, скорее, был даже дово-лен, но семья строго соблюдала все еврейские праздни-ки и обычаи. Сказать, что глава семьи был чересчур уже набожным, нельзя. Хотя бы потому, что не ходил в сина-гогу, поскольку в то время в Нижнем Новгороде ещё не было ни одной синагоги. Но ведь далеко не все евреи были тогда ортодоксально верующими. Как он считал, достаточно и того, что он регулярно читал Тору, соблю-дал шабаты и всё остальное, что предписывала Тора. Того же требовал и от всех членов семьи. И, самое глав-ное, чтобы дети тоже регулярно читали Тору.
Израиль Свердлов тогда не мог и предполагать, что его сын Мойша, когда-то уже после его смерти, породит ему двух внучек и трёх внуков, двое из которых со вре-менем станут идейными противниками. Младший Яков, названный так в честь прадеда Янкеля, достигнет само- го высокого поста в новой коммунистической России –
7
Председателя ВЦИКа, по сути, первого советского пре-зидента. А старший Зиновий закончит свой жизненный путь во Франции в чине генерал-полковника и в должно-сти начальника французской разведки...
Глава первая
Отбушевала метелями и оттрещала морозами волжс-кая зима. Несколько запоздавшая весна, видимо, реши-ла наверстать упущенное время и наделила небесное светило особыми полномочиями: апрельское солнце не жалело тепла, разогревая занесенную снегом и скован-ную морозом землю. Таявший снег на прибрежных про-сторах Волги превращался в воду, как и предусмотрено законами физики, и вода устремилась к реке, вспарывая ледовый панцирь без малого полуметровой толщины. Весенний ледоход на Волге бушевал отменно. Льдины вздымались торчмя, наползали одна на одну, взаимно кроша друг друга, и эта водно-ледовая стихия уносила всё то бушующее, ревущее месиво вниз до самой Аст-рахани, до самого Каспийского моря. Но из верховьев реки вместе с массами талой воды беспрерывно поступа-ли новые лавины льда, сметая и поглощая всё, что ока-зывалось на их пути.
Река не в состоянии была вместить в себя такие ог-ромные массы талой воды, и её избытки заливали приб-режные луга, пади и леса. Вода смывала свалившие-ся зимой от натиска бушующих метелей сухостойные де-ревья и даже некоторые, что послабее, вырывала с кор-нями и уносила в реку. Не щадила талая вода и зазевав-шихся ездоков, перевозивших санями, возами, фурами, тарантасами всякую кладь: зерно, дрова, тёс, свиные либо бараньи туши и всякую прочую утварь, закуплен-ную на городском рынке и перевозимую домой. Либо до-
8
ставляемую из дому на тот же городской рынок для продажи излишков продуктов и различных товаров собс-твенного производства (вязанных из шерстяной нити изделий, льняного полотна, деревянных поделок и дру-гих), как это водилось спокон веку на Руси.
Десятилетний пацан Зинка, сын Нижегородского гравёра-еврея Мойши Свердлова, уставился отрешён-ным взглядом на два ядовито-зелёных стеклянных ша-ра, стоявших на подоконнике и наполненных вонючей жидкостью, добытой отцом у соседа-химика. Зинка про-сто ненавидел их. Он их не переносил. Он даже избегал смотреть на них, настолько они были ему противны. Но сегодня, когда весна уже вовсю гуляла по Большой По-кровке, где проживала семья гравёра, когда снег та- ял уже не по дням, а по часам, и скоро уже растает полностью, и земля покроется зелёной мягкой и пушис-той травушкой, тогда освободятся из под снега кучи, навороченные за зиму хозяевами коров, свиней, овец, птицы, а также извозчиками всякого гужевого транспор-та. И ещё, чего греха таить, освободятся из под снега кучки поменьше, но уже не скотского, а человечьего дерьма. Ведь и люди, особенно те, которые оказались в критический момент не дома, не очень-то стеснялись справить нужду по большому, когда приспичит, выиски-вая укромные места где-то за углом какого-либо амбара, либо за каким-то кустиком.
Значит, вместе с обнажением всяких навозных и дерьмовых куч, в Большой Покровке моментально объя-вятся и многотысячные тучи больших чёрно-зелёных мух, которые будут проникать во все щели, как бы ты ни старался оградить своё жилище от их проникновения во-внутрь. Для борьбы с этими страшилищами отец и выклянчил у соседа-химика пару бутыльков с той пар-шивой вонючей жидкостью и наполнил ими те два ядо-
9
вито-зелёные (по цвету мух) стеклянные шары.В обязан-ности же Зинки входило постоянное и систематическое вылавливание мух из тех шаров, потому ему и было то-шно смотреть на них. Сегодня же он смотрел на те шары с тоской, предвкушая «удовольствие» от предстоявшего вскоре вылавливания мух.
Кроме Зинки, в семье гравёра было ещё четверо де-тишек: двенадцатилетняя Соня, восьмилетний Яшка, пя-тилетний Веня и трехлетняя Сарра. Зинка чёрной завис-тью завидовал своим братьям и сёстрам, что они освобо-ждались от такой «почётной» обязанности, и иной раз пытался воспротивиться воле отца:
– Почему только я должен вытаскивать этих против-ных мух из банок?
– Зиновий! – отвечал отец. – Все в семье же ещё маленькие, а ты уже большой, самый старший в семье!
Кто же будет их вытаскивать, если не ты?
– Так Сонька же старше меня на два года! – Зинка, как ему казалось, нашёл убедительный аргумент. – По-чему же она не может их вытаскивать?
– Хая! Ты только посмотри на своего старшего сыно-чка! – переадресовал Мойша жене своё возмущение сы-ном. – Как будто он не знает, что Сонечка уже скоро станет барышней! Как будто у меня голова должна бо-леть не за то, чтобы Сонечку удачно выдать замуж за хорошего человека, а за то, чтобы его женить на какой-нибудь богатой шиксе! Ты, Зиновий, у меня парень вид-ный и сам сможешь окрутить любую достойную еврейс-кую девушку. Голова у меня должна болеть за Соню, а не за тебя. Я верно говорю, Хая?
– Во-первых, Мойша, Зина не только мой сын, но и твой. Во-вторых, от твоих вонючих шаров никакого тол-ку. Ты думаешь, что все мухи такие уж дурные, что не
10
чувствуют вони? Да они умнее тебя! Если бы были дур-ными, они бы все залезали в банки сразу, как только за-летели в комнату! – отпарировала Хая.
– Но некоторые же залетают! Ты всегда, Хая, защи-щаешь этого хулигана. Пусть хотя бы вылавливает тех мух, что залезли в банки. Меньше будет хулиганить во дворе и на улице. А то и так многие соседи жалуются на него: тому стекло выбил мячом, тому собаке к хвосту привязал жестяную банку с гайкой внутри, и она бегала до тех пор, пока издохла. А то может и залезть кому-то в курятник и подавить яйца. Мне уже грозили, что заявят околоточному. Ты хочешь, чтобы Зиновия посадили в яму, Хая? Я этого не хочу!
Поскольку и Хая, и сам Зинка не хотели того,то спор обычно заканчивался тем, что он должен, просто обязан регулярно вытаскивать тех проклятых мух из банок. Что, впрочем, не мешало ему попутно и похулиганить. И вот он сидит у окна, где на подоконнике красуются те два злополучных шара, правда, ещё без мух, но которые не позднее чем через две-три недели обязательно просну-ться от зимней спячки и не замедлят заявиться в их по-луподвальную тесную квартирку собственными персона-ми. Сидит и смотрит на шары, как на исчадие ада. В этот момент к ним ворвался соседский мальчуган Васька Тро-фимов, дружок Зинки по хулиганским подвигам:
– Зинка! Айда, побёгли скорея на Волгу! Тамотки во-да разлилась до самой толоки, иде мы летом гоняем мяч. А вода ревёть, как зверина кака! Аж ник мороз по спине шастат! Ещё Николка грит, что засосала таки во-дишша и несёть прям в Волгу дядьку вместе с телегой и коньми. Айда, побёгли, Зинка!
– Что там опять стряслось, Васька? – спросил Мойша, оторвавшись на минутку от гравировки какой-то вещи-цы. – Куда это ты зовёшь Зиновия. Опять надумали по-
хулиганить где-то, кому-то вышибить стёкла в окне?
– Не, дяденька Мойша! Не стёкла вышибать. На Волге ледоход идёть, и водишши там – целай океян! Там дядька топнеть. Вместя с телегой и коньми!
– Так вы с Зиновием, значит, будете спасать мужика и коней? Смотрите, сами не утопните там! Зиновий! Если утонешь, некому будет вытаскивать мух!
– Чем вытаскивать дохлых мух, лучше самому уто-нуть! – ответил Зинка. – Но сейчас ещё мух нету. Значит, и я не утону, папа.
На такой убедительный довод Мойша ответа не на-шёл, и дружки приняли его молчание, как добро на поход на Волгу, и мигом рванули на улицу, шлёпая дырявыми сапогами по многочисленным лужам.
* * *
На не залитой ещё половодьем узкой полоске толоки, между кромкой разлившейся талой воды и стоявшей несколько на возвышенности окраинной слободкой Нижнего Новгорода, столпилось уже много народу. Кто-то пытался бросить утопающему моток пеньковой верёвки, намотав себе на руку второй, свободный конец, но ве- ревка никак не долетала до барахтавшегося в водной пучине среди льдин терпевшего «кораблекрушение» ездока. Другой протягивал ему длинную жердь, но та не доставала даже до средины расстояния от спасателя до утопающего. Третий привязал багор к свободному концу верёвки, надеясь на то, что багор-то уж точно попадёт в цель. Четвёртый бегал со своими дурацкими советами от одного спасателя до другого, только мешая им сосре-доточиться, как половчее запустить багор и зацепить уто-пающего хоть за что-нибудь.
А водно-ледовое месиво между тем безжалостно затя-вало мужика и коней в бушующее море воды и льда и уно-сило всё дальше от берега. И тогда Зинка решился поис-
12
тине на героический поступок. Он схватил багор за древко и крикнул его хозяину:
– Трави, дяденька, канат, а я по льдинам доберусь как-нибудь до телеги! – И, перепрыгивая с одной льди-ны на другую, он с ловкостью циркового канатоходца добрался таки до утопающих, мигом зацепил крюком багра за уключину телеги, привязал крюк загодя снятым с себя брючным ремешком к уключине намертво и таким же манером, перепрыгивая со льдины на льдину, благо-получно добрался до спасительной кромки суши. Наблю-давшие, затаив дыхание, за точными действиями смело-го мальчугана береговые спасатели, как только увидели, что он напрочь привязал крюк к телеге, всем миров ух-ватились за канат и, прилагая неимоверные усилия, вы-тащили ездока на берег вместе с телегой и лошадьми. Зинка же, победно улыбаясь, весь посиневший от холо-да, поочерёдно стал стаскивать сапоги и выливать из них холодную воду. Но не только ноги промочил он: по-ка добирался до телеги и обратно на берег, фонтаны во-ды, изрыгаемые барахтавшимися льдинами, заливали и его за время столь опасного путешествия. Потому бере-говикам пришлось спешно доспасовывать не только не-доутонувших мужика и лошадей, но и самого юного спа-сателя, хоть он первоначально сгоряча и занялся из-бавлением сапог от воды, при том победно посмеиваясь. Но суровая действительность сразу дала знать о себе, переместив спасателя из холода в жар: температура мо-ментально подскочила почти до сорока градусов!
Проживавший неподалеку в слободке мужик сред-них лет Епифан Митрохин взял мальца на руки и отнёс его к себе домой. Ещё неся его, Митрохин почувство- вал через мокрую одежду, что мальчишка весь горит, настолько у него подскочила температура. Естественно,
13
его неразлучный дружок Васька последовал за своим товарищем. Епифан ещё с порога крикнул жене:
– Марфа! Мигом няси тёплой водицы. И прихвати пузырёк спиртику: мальца растереть надобно. А то ить помрёть бедолашнай!
– Откель малец-то, Епифан? Идей-то ты яво нашёл? Чай, не из нашенских, не слободских.
– Ды вот дружок яво грит, что по соседству с нами, с Большой Покровки. Раздявай яво быстрея и окунь в горячу воду: согреть яво надобно перво-наперво. Тады уж и спиртиком разотрём.
Раздевая Зинку, Марфа всё причитала:
– Сярдешнай ты мой! Как же табе угораздило прова-литься в холодну воду? Горишь прям, как жар из уголь-ев! Весь краснай, жаркай, аж ник рукам горячо. Погоди, соколик, счас мигом согреем табе, вылечим, и ты выздо-ровеш. А мы ещё спляшем на твоей свадебке.
Растирая Зинку спиртом, Марфа заметила на шее мальца шестиконечную звезду Маген-Давида на золотой цепочке. Прежде ей никогда не приходилось видеть этот еврейский знак, но по рассказам сведущих людей дога-далась, что малец не кто иной, как еврейский отпрыск.
– Гля, Епифан. Малец, никак – яврей!
Епифану уже приходилось видеть подобную шести-конечную звезду:
– Эх ма! В сам дель, яврей! Неужель яврей, ды ишшо малец, способен на тако дело? Ить он изделал то, чаво не смог ни один из нас, русских, додуматься. Нешто пра-вду грят, что явреи поумней русских!
– Дяденька Епифан! – решил вступиться за приятеля Васька. – Какой жа он яврей, еси изделал то, чаво не смог изделать ни один русскай, как ты, сам сказамши? Он такой жа русскай, как и мы с тобой. Тятька наш грит, что их семья грамотна, потому так и разговаривают. А мы, чай, грамоте не учёны.
14
– А ить малец прав, Марфуша. Кто ба он ни был, яврей али русскай, спасать мальца надобно. Ить он спас русскаво, а мы тут рассусоливам! Натирай яво спиртом пожарче, что-ба поскорея выздоровел. Ить у нево, наверноть, есь отец с матерью, которы вовся не знають, что с ихнем сыночком случилась така напастя. Нямножко оставь спиртику, Маар-фуша: отметить выздоровлению мальца тожеть надо.
– Дяденька Епифан и тётенька Марфуша, – Васька ре-шил развеять их сомнения. – Есь у Зинки и папаня, и мама-ня. Даже братовья и сёстры есь. Я им скажу, что он у вас.
* * *
Без малого месяц провалялся в горячке и бреду Зинка у добрых людей, пока они не убедились, что он окреп и полностью выздоровел. Васька, естественно, сразу сообщил Зинкиным родителям неприятную новость, и те не пре-минули немедленно явиться к Епифану Митрохину, чтобы забрать больного Зинку домой. Но Марфа сумела убедить и Мойшу Свердлова, и его жену Хаю, что мальца не следует тревожить в настоящее время: «могут возникнуть некото-рые неприятные осложнения, чреватые непредсказуемыми последствиями», как сказал им лекарь, специально приве-зенный Епифаном из города. Правда, Марфа не смогла точно сформулировать сказанное лекарем из-за «оченно замудрённых грамотных слов», как она определила разго-ворную речь доктора, но смысл сказанного им поняла и насколько смогла, своими словами вразумительно и доход-чиво передала Хае и Мойше.
Хоть и строгим отцом был Мойша, особенно по отноше-нию к старшему из сыновей Зинке, но и он расчувствовался, убедившись в сердечном участии в судьбе сына таких доб-рых гоев, готовых терпеть неудобства, связанные с лечени-ем и уходом. Ведь если бы они не приступили сразу к его лечению, Зиновий мог бы окочуриться
15
– Господин Митрохин, – Мойша решил отблагода-рить его достойно. – Вы с женой спасли нам сына. Мы с Хаей, моей женой, вам очень благодарны. Согласны, чтобы наш сыночек остался у вас до тех пор, пока вы сами посчитаете нужным отправить его обратно домой. Примите нашу благодарность в виде трёх золотых червонцев. Это всё, что есть из богатства у бедного еврея. Я их берёг для приданого. Ведь у меня растут две дочери, и даст бог, лет через пять-шесть старшую Соне-чку уже кто-то просватает. А какой же еврей отдаст дочь замуж без приданого?
– Ды чаво уж нас благодарствовать? – Епифан Митрохин посмотрел на жену, как бы испрашивая у неё, правильно он поступает? – Трёх чарвонцав не могём взять, а токи один. Остальны приберяги на придано. Нябось, дочерь у табе не одна, как ты сказамши. Я вер-но грю, Марфуша?
– Верно, Епифан. Ды мы жа не ради чарвонцев золотых спасаем мальца. Ить он сам спас человека. Еси ба не расходы на лякарства всяки, что дохтур даёть на лечению, мы ба и однаво чарвонца не стали брать. Чай, как погляжу на вас, вы и сами небогаты, хучь и яв-
реи. Да и мы, слава Богу, хучь и без богатствов живём, но не так уж и бедствуем. Епифан у нас справнай мужик, работяшшай и не так прикладыватся к бутылке, как некоторы други мужики. Да и детишков у нас помене будя, чем у вас: бог дал токи двух. Двоя померли сразу, токи родимшись. А боле бог не даёть. Вот уж двянадцать годков живём, а детишков токи двоя.
– Что ж, спасибо и на том. Вы верно сказали: чем меньше детей в семье, тем и бедность меньше. Я это и сам понимаю. Но где вы видели малодетного еврея? Ведь мы, когда штампуем детей, не думаем о бедности, а думаем только о том, чтобы увеличить поголовье ев-реев в России. Ведь нас и так мало, но всякие черносо-
16
сотенцы и погромщики постоянно стараются нас ещё больше сократить. Слава богу, вы, Епифан и Марфа, не такие, как те погромщики. И слава богу, что он послал именно вас, господин Митрохин, и вашу супругу Марфу, чтобы спасти нам сына. Большое спасибо вам наше еврейское ещё раз.
Обменявшись взаимными любезностями и отблаго-дарив Митрохиных золотым червонцем, Мойша и Хая Свердловы отправились домой, уповая на Бога и на вновь обретённых добрых знакомых: Епифана и Марфу. Зинка остался у Митрохиных до полного и окончатель-ного выздоровления…
Глава вторая
Зинка вернулся домой почти через месяц, как и предполагали Митрохины, когда на их с Васькиной любимой толоке, где они вместе с другими мальчишками гоняли мяч, уже росла буйная весенняя трава. Но, ко времени его возвращения домой, метался уже в бреду его самый младший братишка – пятилетний Венька. Весна разбудила не только ядовито-зелёных навозных мух, но и малярийных комаров, и какой-то из них, слишком уж нахальный, укусил Веньку и заразил его какой-то малярией, как её обозначил всё тот же «дохтур», лечивший Зинку, но которую в народе знали как лихорадку.
За Веничкой по очереди ухаживали все в семье. Особенно старался восьмилетний Яшка, очень уж лю-бивший меньшенького братика. Разумеется, не отстава-ла от Яши и самая старшая их сестра Соня, всё свобод-ное время посвящавшая братишке. Даже трехлетняя Саррочка старалась быть не такой капризной, что свой-
17
ственно самым меньшим детям в больших семьях, буквально с первого года жизни усваивавших, что исключительно для них и существуют все остальные члены семьи. Яшка же ревностно относился к ухажи-ванию других за Веней и иной раз даже ссорился с Со-
ней, присваивая лишь себе право ухода за братом, и строгому отцу приходилось вмешиваться в их разборки:
– Янкеле. Почему ты запрещаешь сестре ухаживать за Веничкой? Она же ему тоже сестра, как и ты ему брат. Разве она ему чужая?
– Так она же больше водится с Зинкой! – оправ-дывался Яшка. – Даже бегала ухаживать за ним, когда он был у тех хороших гоев Митрохиных. И почему, если они хорошие, а не плохие, почему они гои?
– Гои не все плохие. Как и не все евреи хорошие. Есть евреи ещё хуже гоев, и есть гои лучше евреев. А бегала Соня к гоям, чтобы помочь им выхаживать своего меньшего брата. Так же как и ты сейчас ухаживаешь за самым своим меньшим братиком.
– Я бы тоже бегал к гоям ухаживать за Зинкой, но у меня же не было таких сапог, как у него. А в драных ботинках разве по лужам побежишь? Ты же, отец, обещал, что купишь и мне сапоги. Но до сих пор ещё не купил. В чём же я осенью пойду в школу?
– Ох, майн зинеле Янкеле! Если бы я мог пойти в сапожную лавку, присмотреть тебе сапоги и принести, я бы уже давно это сделал. Но на сапоги нужны деньги, которых у нас пока нет. Но я обещаю, что к осени у тебя будут новые сапожки, ещё лучшие, чем у Зиновия. Правда, и ему уже надо обновить их: уже два года их носит. А с Соней, пожалуйста, не ссорься. Она же твоя самая старшая сестра и тоже хочет помочь братику, как и ты, чтобы он скорее выздоровел. Неужели ты дума-
18
ешь, что только ты этого хочешь, сын мой?
Такой вопрос загнал неглупого Яшку в тупик: дейст-вительно, Соня Вене такая же сестра, как и он ему брат. А что у него до сих пор нет сапог, то он понимал, что если бы у отца были деньги, он бы давно купил их. Почему всегда всё зависит от каких-то паршивых денег, от этих хрустящих бумажек? Наверное, думал он, если бы этих бумажек не было вообще на свете, тогда во всех лавках давали бы сапоги без денег. И не только сапоги, но и сладкие пряники, которых Яшка очень любил, но, к сожалению, ел их не так уж часто. Опять же, из-за тех проклятых денег! Его мысли о деньгах прервал Зинка:
– Яша, у отца действительно сейчас нет денег тебе на сапоги. Но если хочешь, я починю свои и отдам тебе, пока тебе купят новые. Я же тоже первое время ходил в отцовских старых сапогах. Мои тебе больше подойдут, чем мне отцовские: я старше тебя на два года, а отец старше меня на тридцать четыре года. Значит, и ноги у нас по величине разные. Чинить сапоги я могу – уже два раза чинил их, а сам ещё похожу в отцовских. Но и их придётся чинить ещё раз.
– Хорошо, Зина. Я понимаю, что на всё нужны день-ги, а у отца их пока нет. Согласен пока и на твои сапоги, если ты их хорошо починишь.
– И не запрещай больше Соне ухаживать за Веней. Она тоже хочет, чтобы он не болел. Не ты же один его брат! Вот и я вернулся домой после болезни, так ты и мне не будешь разрешать, когда я захочу ему подать попить воды, или поменять ему мокрое полотенце на лбу? Я знаю, что ты Веню любишь больше меня. Но мы же с Соней тоже любим его, как меньшего брата.
– Я бы и тебя, Зина, любил всегда так сильно, как и нашего братика Веничку, если бы ты не давал мне шал-
19
баны по голове. Но ты же часто даёшь их. А от них тоже болит голова, хоть ты и не кулаком бьёшь, а только пальцем щёлкаешь. Если бы ты сам попробовал, как больно от них, ты бы больше не щелкал меня.
– Я больше не буду щёлкать тебя по лбу, если ты такой слабак. Если бы ты видел, как меня щёлкает шалбанами здоровенный Гаврюшка Свиридов, когда я ему проигрываю в карты! А он же на три года старше меня. Но я ему тоже даю сдачи, когда он очень больно щёлкает. Один раз я ему даже глаз подбил, и теперь он не так больно даёт шалбаны. Ты тут присмотри за Веней, а я сбегаю к Ваське – давно не видел его. А потом, когда вернусь домой, я тоже немного посижу возле Вени. Хорошо хоть, что пока я болел, школа уже закончилась, и теперь можно только гулять. А осенью и ты уже пойдёшь в первый класс. Я бы пошёл в третий, если бы не болел. А, может быть, отец договорится в
школе, чтобы меня перевели в третий класс, хоть я и не-
доучился месяц? В общем, я пошёл к Ваське, а ты тут присматривай за Веней.
* * *
Встреча с дружком Васькой состоялась, как и положено у закадычных неразлучных друзей, и они сразу подались на толоку – погонять тряпичный мяч, сшитый из старой мешковины. Поскольку ни у Зинки, ни у Васьки такого мяча не имелось, а обладателем такой роскоши являлся только всё тот же Гаврюшка Свири-дов, сын сторожа на мельнице, откуда он приворовывал старые рваные мешки для пошива мячей (он же и давний недруг еврейчика Зинки Свердлова), то иной раз приходилось и поклоняться ему, как Старшому, и особенно, как хозяину столь драгоценной вещи. Очень уж хотелось погонять мяч по зелёной травушке.
Когда они примчались на зелёную лужайку, называ-
20
емую слободскими мальчишками толокой, видимо, по-тому что они толклись на ней, там уже гоняли мяч более десятка пацанов. Естественно, верховодил всеми Гав-рюшка. И естественно, что Зинку он встретил не очень приветливо:
– Гля, пацаны! Жидёнок ожил! А сказывали, что ты утоп в Волге. Ану-кось, пшёл отседа! Али подставь свой лобешник, и я отшалбаню табе пяток штук, а тады и пристраивайси к братве. Еси не согласнай, тады вали отселя поскорея.
Зинку в отсутствие Гаврюхи все пацаны охотно признавали вожаком, но Гаврюха жестоко пресекал такие вольности среди братвы, не ограничиваясь одними лишь шалбанами, а при помощи кулака, который у него был твёрдый и тяжёлый. Потому многие пацаны точили на него зуб, но никак не подворачивался случай, чтобы свести с ним счёты. Зинка знал о недовольстве пацанов и решил проучить Гаврюху отменно, будучи уверенным, что если затеет драку с ним, пацаны не встанут на его сторону. Тем более решил проучить его, что, как ни странно, но после такой тяжёлой болезни он, отлежавшись и откормившись у Митрохиных, почувство-вал себя более крепким, чем до болезни.
– А фингал под твоим глазом, Гаврюха, уже сошёл? Так я могу его совсем выбить! Могу и на второй глаз подвесить тебе фингал.
– Верноть, Зинка!!! – хором заорали обиженные Гаврюшкой в разное время пацаны. – Вышиби яму обои глазишши! А мы табе подсобим!
– Не, пацаны! Я сам управлюсь с Гаврюхой!
– Ты, жидок, управиси со мной один!? – Гаврюшка вытаращил удивлённые глаза. – Ды я табе одним паль-цем, вот ентим, раздавлю, как клопа вонючаво! Понял, жидяра пархатай!
21
Зинка заранее обдумал, как разобраться с Гаврюхой: как только тот попрёт на него, он моментально вильнёт в сторонку и подставит ему ножку, а потом уже будет
будет действовать по обстоятельствам. Так и получи-лось: как только Гаврюха свалился на мягкую травушку, Зинка взял его левой рукой за шиворот и, вздёрнув, приподнял немного, чтобы сподручней было бить снизу в подбородок, (бить лежачих он считал ниже своего до-стоинства). Правой саданул ему под нос (немного прос-читался: ведь он рассчитывал первый удар нанести ему в подбородок), и Гаврюха умылся собственной кровью. Затем, не давая ему опомниться, Зинка стал поочерёдно бить его по зубам, глазам и скулам. В итоге, оба глаза оказались заплывшими, как и требовали от Зинки оби-женные Гаврюхой пацаны, и Зинка стал победителем в разборке с, казалось бы, непобедимым Гаврюхой. Устав от битья, Зинка обратился к позорно побеждённому с предложением мира:
– Гаврюха. Ты много боговал среди пацанов. Да и мне частенько доставалось на орехи. Я доказал, что грош тебе цена, как драчуну. Драться ты совсем не уме-ешь. Если хочешь водиться с нами, пацанами, то чтобы больше никого не задирал. Иначе, будешь иметь дело со мной – жидярой Зинкой. Если будешь таким же, как и все пацаны, принимаем и тебя в свою компанию. Не вздумай жаловаться своему тятьке. Тогда совсем убью! А если будешь, как все мы, тогда – мир.
– Признаю табе вожаком пацанов, Зинка. Ты, хучь и яврей, но пацан ничтяк.
– Не, Гаврюха. Вожаком останешься ты. Я, твой по-бедитель, признаю тебя вожаком. Но если будешь боговать, то сам знаешь...
На том и порешили: Гаврюха остаётся вожаком, а
22
Зинка – его правой рукой. Именно с этих пор у Зинки зародились первые комиссарские замашки, хотя судь-бой ему была предопределена совсем другая ипостась, но по роду деятельности очень сходная с комиссарс-твом, хоть он и остался на всю жизнь непримиримым противником большевистского комиссарства. Отменным же комиссаром стал его меньший брат Яшка, добрав-шись до самого высокого комиссарского поста – пер-вого президента Советской России. Если применить во-енные термины к высшим руководителям большевист-ской России, то Владимир Ленин стал державным ко-мандиром, а Яков Свердлов – его комиссаром...
Хоть Гаврюха и не достиг такого мастерства в дра-ках, как Зинка, но он умело компенсировал отсутствие мастерства избытком большой физической силы, и они втроём – Зинка, Гаврюха и Васька стали тройкой нераз-лучных закадычных друзей, которым не была страшна ни одна ватага пацанвы в Большой Покровке. Гаврюха со временем стал ярым белогвардейцем, Васька – его противником – подался в Красную армию, и их пути по-рой пересекались в боях гражданской войны. Их атама-ну Зинке была предназначена совсем иная судьба: ни белогвардейская, ни красноармейская...
Глава третья
Отцу Зинки не удалось уговорить начальство приход-ской школы, чтобы сына, пропустившего из-за болезни последний месяц учёбы во втором классе, перевели в третий, и Зине пришлось ещё раз учиться во втором. С окончанием третьего класса, закончился и весь курс его образования. И всё из-за тех паршивых денег, которые два года тому проклял Яшка. Ведь именно из-за отсутст-вия денег отец не мог купить ему сапоги, и он не мог до-сыта наесться сладких медовых пряников. Видимо, ещё в раннем детском восьмилетнем возрасте у будущего
23
Председателя Всероссийского Центрального Исполни-тельного Комитата (ВЦИКа) Якова Михайловича Сверд-лова подсознательно зародилась мысль о коммунисти-ческом обществе – высшей стадии развития человече-ства, когда деньги изживут себя, как таковые, потому что люди будут работать по возможности, а потреблять блага по потребности, как гласили коммунистические лозунги. Видимо, никто из коммунистических идеологов, сочинивших те лозунги, не подумал, что если каждый будет только потреблять блага, практически не произ- Водя их, то нечего будет потреблять вообще. Пренеб-регли, значит, Ломоносовским законом сохранения материи, который гласит, что ничто ниоткуда не возни-кает, а переходит из одного вида в другой; что чело-веческий труд материализуется в блага товаропроиз-водителей. А коли нет производительного труда, не бу-дет и никаких материальных благ…
Покончив с учёбой в школе, Зинка был привлечён отцом к гравировке заказов горожан: серебряных таба-керок и портсигаров, всяких шкатулок, женских укра-шений-причиндалов для волос и прочих безделушек из серебра и золота. Но когда Зинка запорол одну доро-гостоящую золотую вещицу, затем вторую, отец отс-транил его от столь ответственной ювелирной работы, поняв, что достойного гравёра, каковым считал себя, из сына не получится. И Зинка был отдан в качестве подмастерья одному сапожных дел мастеру. Но и там он не прижился: слишком уж строгим оказался сапожник Мендель Шмулевич и даже пытался наказать Зинку физически, попросту выпороть его ремнём за то, что тот не натёр ваксой дратву, прежде чем приступить к при-шиванию кожаной заплатки на башмак заказчика.
Как только сапожник взялся за ремень, Зинка, уже имевший достаточный опыт сражения с Гаврюхой, к то-
24
му же повзрослевший на два года и возмужавший, рез-ко встал перед ним:
– Если тронешь меня хоть пальцем, я тебя зарежу вот этим сапожным ножом!
Старый еврей, увидев решимость юного еврея, не на шутку испугался – и в самом деле зарежет! Потому миролюбиво ответил:
– Что ты, Зиновий! Разве у еврея поднимется рука на ребёнка, к тому же еврейского! Что я – гой какой-то? Но если ты такой горячий, как кипящий куриный бульон, или плита для выпечки мацы; раз ты такой нервный, что тебе нельзя и слова сказать, тогда иди себе туда, откуда пришёл ко мне.
Получив заработанный за неделю полтинник, Зинка вернулся домой. Увидев сына, вернувшегося домой по-дозрительно рано, Мойша сразу понял, что он не при-жился и у сапожника. Хоть и строгим отцом он был, но его строгость в основном сводилась к нравоучениям и чтению нотаций. Наказывать же детей физически: бить-ём, тем более непослушного Зинку, у него не поднима-лась рука. И на сей раз он внимательно посмотрел на непутёвого сына и грустно покачал головой:
– И с сапожником не поладил?
– А чего он за ремень хватается?! Ты, папа, меня ни разу в жизни не ударил, а он сразу – за ремень! А я что, должен был ждать, пока он стеганёт меня ремнём по спина? Тогда я бы его уж точно зарезал! А так, только пригрозил.
– Ну что ж, – вздохнул отец, – живи, как знаешь. Только запомни, что в еврейской семье бездельника или хулигана быть не должно. Если ты, Зиновий, ни на что путное не годишься, тебе остаётся одно назначение: воровать. Или дурить людей мошенничеством. На та- кие «подвиги» некоторые евреи очень даже способ-
25
ны. Потому нас и считают во всём мире жуликами, обманщиками, мошенниками, хитрыми. Из-за таких непутёвых, как ты, Зиновий.
– Во-первых, я не собираюсь быть вором и мошенником. Во-вторых, разве среди гоев нет воров, мошенников и разбойников?
– Есть они и среди гоев, и среди немцев, и среди французов. Но те ведь не евреи, и о них так не судачат, как о евреях. Это ты можешь понять?
– За что же так везде не любят евреев, отец? Вот и меня, сколько я помню себя, всегда обзывают жидом. Но я же еврей, а не жид. Почему, папа?
– Кто-то когда-то, ещё две тысячи лет тому, придумал, что евреи распяли на кресте Иисуса Христа. Затем написали об этом в Библии (это как наша еврейская Тора) и провозгласили его христианским Богом. И эта глупость передаётся христианами из поколения в поколение. Ведь не евреи распяли Христа, а Римский прокуратор Понтий Пилат. Правда, и евреи виноваты в этом: они его предали, особенно один из его учеников Иуда. Но распяли-то его римляне! А потом с
годами стали распускать слухи, будто евреи режут христианских детей и на их крови замешивают мацу. Ты, Зиновий, когда-то видел красную мацу? Но это ещё не всё. Кто-то сочинил какие-то дурацкие «Протоколы сионских мудрецов», где сказано, что якобы евреи хотят всех людей на земле превратить в своих рабов и править всем миром. За что же после всех этих глупых измышлений будут любить евреев? Ведь люди верят в эту чепуху.
– Ты говоришь, что две тысячи лет тому распустили клевету, что евреи распяли Иисуса Христа. А до этого евреев любили?
26
– Нет. И до этого евреев не любили. Египетские фа-раоны издевались над евреями ещё похлеще, чем ныне-шние антисемиты и черносотенцы в России. Вот почему Моисею пришлось выводить бедных евреев из Египта через море.
– Но почему не любили и тогда, папа? Почему? Ты можешь мне объяснить?
– Потому, что якобы наш еврейский Бог избрал наш народ на что-то такое. А на что именно, никто толком не знает. Зато евреи везде, во всём мире кричат, что они избранный Богом народ. Но не уточняют, на что именно избранный. А люди во всём мире воспринимают это так, что евреи избраны Богом, чтобы править всем миром. Поскольку еврейского Бога нигде в мире не признают, то считают, что евреи сами придумали это. Скажи мне, Зиновий, тебе бы понравилось, если бы кто-то сказал тебе, что такой-то хочет превратить тебя в своего раба? Вот и всем народам мира не нравятся евреи, потому что якобы они хотят превратить всех людей в своих рабов. Если еврейский Бог действительно избрал евреев на что-то, то, скорее всего, на вечные страдания, мучения и гонения от всех людей на свете.
– Если так, папа, то я не хочу, чтобы меня всю жизнь мучили и гоняли, как Сидорову козу.
– И как ты предполагаешь решить этот извечный ев-рейский вопрос, чтобы тебя никто не мучил и не гонял, сын мой?
– Я откажусь от нашей веры и приму православную.
– И для этого я тебя породил, чтобы ты изменил вере наших отцов и дедов? Вере, которой я, твой отец, предан по гроб жизни? Ты об этом подумал?
– Подумал, отец. И твёрдо решил принять право-славную веру. Только вот, кто бы согласился стать мне крёстным отцом? Ничего. Подрасту немного и найду то-
27
го, кто мне станет крёстным отцом.
– Если ты это сделаешь, я прокляну тебя! Пони-маешь, сын? Прокляну! – завершил Мойша дискуссию с сыном о вере...
* * *
Как-то, гуляя по берегу реки, пацаны набрели на один из грузовых причалов. Как впоследствии выясни-лось, они вовсе не случайно забрели на тот причал. Ещё когда прогуливались от безделья по покрытой ещё не успевшей выгореть зелёной травой прибрежной полос-ке, Зинка заметил, что неспроста их ведёт всё дальше Гаврюха в ещё не разведанные ими прежде глухие закутки на берегу.
– Что-то мы уже далеко забрели, где ещё никогда не были, – заметил Зинка.
– Ничаво, пацаны. Надоть прошерстить все потаён-наи глухие местечки. Мы ить на Волге живём, но не всё знаем, иде чаво находица.
– А ты не заведёшь нас, Гаврюха, куды-нибудь, иде и Макар телят не пас? – забеспокоился и Васька, огля-дываясь вокруг и запоминая места, где они проходили.
– Не пужайси. Веду вас туды, иде вы ишшо не бывали. А места там – ничтяк!
Когда подошли к причалу, оказалось, что у Гаврюхи там уже имеются знакомые грузчики, с которыми он поздоровался, как с корешами:
– Здорово, грузилы! Вот, привёл к вам новых помощничков. Еси нальёте по стакашку, мы не прочь немного подсобить вам. Токи ентим двум пацанам подбярайте грузы помене. Они ить ишшо малолетки.
За прошедшие два года, с тех пор, как Зинка хоро-шенько проучил Гаврюху, после чего они стали закадыч-ными корешами, последний, достигший уже пятнадца-тилетнего возраста, значительно возмужал, раздался в
28
плечах и превратился в здорового крепкого парня. Правда, и двенадцатилетние Зинка и Васька тоже не остались на месте: немного подросли и тоже значи-тельно окрепли. Но на фоне рослого Гаврюшки, стар-шего их на целых три года, выглядели более слабыми. Гаврюха и сам понимал, что они оба проигрывают ему в росте и силе, но ни разу после урока Зинки не посмел ни единым словом, не то что действием, показать им, особенно Зинке, что превосходит его во всём. Может быть, при повторной разборке он бы и одолел Зинку, но был верен слову, что никогда впредь не станет его преследовать, а только корешовать с ним. Что добро-совестно и соблюдал.
– Я не буду водку пить! – со всей категоричностью заявил Зинка. – А подсоблять таскать тюки согласен. Только платить надо. Задаром работать не буду!
– Ты чё, сопля, тут рассусоливаш! – сжимая кулаки, двинулся на Зинку Никитка – семнадцатилетний кре-пыш. – Ишшо деньгу яму отстёгивай! Иш, чаво захотел! Водки налью, и на том спасибо скажи!
– А я сказал, что пить не буду! Понял, хлюст!? – Зин-ка вскинув голову, гордо стоял перед опешившим Ни-киткой, готовый в любую минуту ринуться в смертель-ный бой. Гаврюха, наблюдавший за словесной пере-палкой дружка Зинки и недавно обретённого корешка Никитки, не задумываясь, занял сторону первого:
– Ты, Никита, погодь играть кулаками, еси не хош, штоба табе бока намяли. Я ить не стану сто- ять в сторонке, кады бьють маво кореша. Ды и Зи- нка табе накостылят так, что не скоро очухасси. Я водки выпью, а пацанам гони деньгу: по копейке за кажнай куль али мешок. Кули оне будуть таскать вдвоём: ить малоетки ишшо. Ты, Никитка, нябось, получашь рупь сорок в день. Вот и отстягни им двугри-
29
веннай за двадцать кульёв. А табе останется рупь и двадцать копеек. А еси хош, и в картишки могёш пер-еброситься с им. Он играт чесна. А там, как повезёть табе. Магёть, выиграш, а магёть, и проиграш.
– И в карты играть на деньги не буду! Карты – это только шулерство. Если не я буду мухлевать, то Никитка будет. Если не он, тогда я буду. Честной игры в карты не бывает. – Зинка сразу расставил все точки над «i». – Я хочу заработать деньги честно, а не мухлеванием. Если согласен, Никитка, то – по рукам. А если нет, тогда до-свиданьица.
– Погодь, паря. Не шебуршись. Надоть погутарить с артельшшиками. Я ить не ряшаю таки дяла. Пошли што-
лича, к Старшому? Как ён ряшить, тахта и будя.
Старшой причальных грузчиков оказался здоровен-ным, просто могучим мужиком, лет сорока, с чёрной, как смоль, пышной бородой-лопатой. На его массивном, си-зом от постоянного употребления алкоголя носу, торча-ли извилистые волосины, создававшие его хозяину, вме-сте с угрюмо нависшими над глазницами густыми, кусти-стыми чёрными бровями, вид страшилища из русских народных сказок. Огромными, разлапистыми босыми ступнями он прочно стоял, как каменное изваяние, на прибрежном песке, слегка переступая с ноги на ногу и по-молодецки подбоченясь. Увидев его, неробкого де-сятка пацаны, не раз разбиравшиеся с неслабыми про-тивниками, не на шутку струхнули: людоед какой-то!
– Испужались, нябось, ребятёнки, мяне? Не боись! Енто токмо с виду я такой страшнай. А душа у мяне добра, мягка, аки у младенца. А коль и бываю страш-най, злой, то не к таким, аки вы. Детишков я уважаю. Особливо тех, кто не лодырничат, кто хочить чесна заробить сабе на хлеб насущнай. У мяне самаво было троя таких детишков, токи помене вас. Померли с го-
30
лодухи в дяревне в голодну зимушку. А баба моя сбрен-дила умом и идей-то шататса по белу свету, и сам ня знаю, иде. А я вот, нашедши тута работёнку и приют, днём таскаю кули и прочу кладь в пароходы, а в вече-
ру пью-гуляю. Ноченьку посплю идей-то в закутку на дибракадире, а утречком опять таскаю. И так кажнай день-деньской. Я ить оченно любил своих ребятёнков, царствие им нябесное. И бабу свою Фёклушку тожеть не зобижал зазря. Хороша у мяне была баба. Тожеть, нябось, сгинула идей-то. И вас, пацаны, никому не позволю зобижать. Ежель токмо робить будяте чесна. Штоба нашшот воровства – ни-ни!
– А хозяин груза не запретит, чтобы мы с вами рабо-тали? – спросил Зинка. – А то, как бы вам не досталось на орехи, что без его согласия дали нам работу.
– Не боись, паря! Нешто хозяину не одинаково, кто будя робить? Яму лиш ба груз был на пароходе в нужно времи. А кто, кады и как яво туды занесеть, хозяину нет дялов. И штоба не воровали. Я за ентим строго сляжу! А ты, паря, гляжу, смекалистай. Соображаш. Нябось, Старшой средь пацанов ты? Так ить малец ишшо. Не то, што Гаврюха. Мотри, како вымахал! И мяне скоро догонить.
– А он и есть наш Старшой, а не я, – скромно ответил Зинка. – Он же старше меня аж на три года, не то, что я – малолетка.
– Но и ты, гляжу, не из робких. Я тута, покель ты разбирался с Микитой, краем уха слышамши, как ты яво отбрил. И правильна! Енто по моему! Не хош пить водку – не пей! Ды и рано ишшо табе. Я ить и сам смолоду не пил. Так токмо по празникам. Ды и то, штоба много, сказать не могу. А запил я с горького горюшка, кады усю сямью растярял. В обчим, робяты, зобижать вас не позволю никому!
31
Со Старшим Ермолаем договорились, что пацаны будут работать по полдня: с двух дня до восьми вечера – по шесть часов в день. Плату Ермолай им устано-вил такую: за каждый доставленный в трюм парохода куль или тюк – полторы копейки. Гаврюха сам управлялся с любым кулём или тюком, а Зинку с Васькой Старшой поставил работать в паре. Каждая единица груза весила в среднем три пуда – полцентнера, и ребята решили таскать их по очереди: сначала один берёт на спину тюк, а второй, помогая ему поднять его, подпирает его сзади, тем самым беря на себя честь тяжести груза. Затем меняются ролями. К концу рабочего дня они вдвоём перетаскали сорок тюков и кулей и получили за работу три двугривенных – шестьдесят копеек, точно по полторы копейки за единицу груза.
Зинка настолько обрадовался таким «бешенным» деньгам, что когда у него в зажатом кулачке оказалось аж тридцать копеек, он подумал, что такое ему сниться. Ещё бы! Ведь за неделю работы у сапожника Менделя Шмулевича не по шесть часов в день, а по восемь, он заработал всего полтину. А тут только за шесть часов
он заработал аж тридцать копеек! Зинка сразу под-считал (а арифметику он знал в общем-то неплохо), что общее количество отработанных им часов за шесть дней работы у сапожника по восемь часов в день составляет сорок восемь часов. Он поделил их на шесть (столько часов он проработал на погрузке в порту) и получил восемь раз по шесть. Умножил эти восемь раз на тридцать копеек, и получилось аж два рубля и сорок копеек! А сапожник заплатил ему всего полтину, почти в пять раз меньше! Правда, работа у сапожника была значительно легче физически, чем на погрузке, хоть он и работал все восемь часов без передыху, и пусть бы
32
Мендель Шмулевич заплатил ему за неделю работы не два рубля и сорок копеек, а хотя бы полтора рубля. А он ему – лишь полтину дал!
Вот почему, подумал Зинка, евреев так не любят: русский мужик заплатил ему за труд, считай, в три раза больше, чем еврей. Разумеется, Зинка взял за основу своего умозаключения только эти два случая: плату еврея и русского. Естественно, что из-за отсутствия более обширного жизненного опыта по причине ма-лолетства, он и понятия не имел, что белый свет кишит не только еврейскими жадинами-кровососами, но и русскими и людьми других национальностей. Но Зинка остался при своём твёрдом убеждении, что именно евреи – такие жадины, совсем не беря во внимание, что его отец ведь, хоть и еврей, но ни разу в жизни не обманул никого ни на копейку и содержит семью только на честно заработанные деньги.
Гаврюха носил кули и тюки один и доставил в трюм двадцать семь единиц груза и получил сорок копеек с полушкой – на гривну с полушкой больше, чем Зинка или Васька. Они хоть и управлялись пошустрее Гаврюхи, но ведь таскали вдвоём и потому не завидовали ему, что он получил больше каждого из них. Пока уставший Зинка добрался домой, солнце в тот длинный летний день уже клонилось к закату. Когда он вошёл, отец Мойша на миг оторвался от гравировки дарственной надписи на золотом портсигаре и вопросительно уставился на сына, неизвестно где пропадавшего целую вечность – от одиннадцати утра до девяти вечера: почти половину суток отсутствовал дома. Зинка, понимая состояние отца, наверняка подумавшего, что сын где-то разбойничал, молча разжал кулак, где к потной ладошки прилипли несколько монет. Мойша с неприятным удивлением уставился на них:
33
– Где ты взял такие деньги?! Наворовал их? Готыню! Хая, наш сын стал вором!
Услышав истошный истеричный крик главы семейс-тва, в переднюю комнатушку их тесной квартирки, где Мойша обычно занимался своим гравёрским ремеслом, сбежалась вся семья во главе с матерью Хаей. Даже подросшая на два года самая меньшенькая Сарра, те-перь уже пятилетняя, ухватила семигодичного братика Веню за руку, и они вдвоём устремились в переднюю на крик отца.
– Что ты кричишь, как ненормальный, Мойша?– вбе-жав в переднюю, спросила Хая. – Что опять случилось у Зиновия?
– Она ещё спрашивает у меня! Спроси у своего сы-на, что у него случилось!
Зинка успел уже отойти немного от первоначального шока, вызванного напрасным обвинением в воровстве, и решил несколько разрядить обстановку и предотвратить непредсказуемый итог отцовской брани:
– Отец! Ты даже не выслушал, откуда у меня деньги, и сразу обвинил в воровстве! Но я же ничего не воро-вал, а честно заработал эти деньги! Вот, посмотри на мои руки: они все в волдырях от тяжёлой работы. – Зин-ка настолько разошёлся, что двинул ему свои ладони под самый нос.
Увидев ладони сына в кровоподтёках от растёртых водянок, Мойша несколько смягчился:
– И где же ты нашёл такую работу, что так щедро платят? Ты же у сапожника Менделя за целую неделю заработал всего полтину, а тут всего за полдня, аж тридцать копеек!
– Так жадный сапожник Мендель же еврей! Потому и заплатил мало. А в порту за нашу работу платил русский. – Зинка остался при твёрдом убеждении, что
34
все евреи скупердяи и жадные кровососы, а русские щедрые и добрые. Такой ответ явно не понравился отцу, который уже готов был простить его и извиниться перед ним за напрасные нападки и обвинения:
– Разве твой отец не еврей? Разве я обманул хоть кого-то? Разве я хоть один раз в жизни не расплатился честно и по совести за привоз дров и угля, за встав-ленные стёкла, что ты, кстати разбил? Разве я недо-платил гробокопателю хоть одну копейку, когда мы хоронили твою бабушку в прошлом году? Как ты можешь обвинять всех подряд евреев в обмане, скупердяйстве, жадности, мошенничестве и прочих грехах? Ответь мне, пожалуйста, Зиновий.
Зинка понял, что перегнул палку, заявив, что все евреи – только плохие люди, а русские, мол, все подряд хорошие:
– Извини, папа. Я не тебя имел в виду. Ты дейст-вительно не жадина, не скупердяй, как сапожник Мен-дель. Но тот дядька в порту тоже ведь хороший чело-век: не мошенник и не обманщик. Он честно рассчи-тался с нами, как и обещал. И щедро расплатился. Но он же русский, а не еврей.
– Но ты нам, Зина, так и не сказал, за что же тот русский дядька так хорошо заплатил? – вмешалась мать Хая. – Я вижу, что твои руки все в волдырях, и пони-маю, что от того, что вы гоняете ногами мяч по толоке, руки не страдают. Значит, ты делал что-то более полезное, чем бессмысленное буцание мяча.
Зинке пришлось рассказать родителям во всех подробностях, как именно он заработал такие большие деньги. Узнав, при помощи какого каторжного труда сын заработал деньги, мать ужаснулась:
– Боже мой! Ты таскал на своей детской спине по три пуда? – взывала Хая к Всевышнему. – Да ещё по трапам |
